Даниил Хармс – между умом и заумью

Даниил Хармс (Даниил Иванович Ювачёв, 1905–1942) прожил всего тридцать семь лет, но стал одной из самых загадочных фигур русской литературы XX века. Поэт, прозаик, драматург и участник авангардного объединения ОБЭРИУ (Объединение реального искусства), он создавал абсурдные, смешные и пугающие тексты, опередившие свое время на десятилетия. При жизни почти не публиковался, зарабатывал главным образом произведениями для детей, тогда как его «взрослая» проза существовала лишь в рукописях и дружеских кругах. В 1931 году был арестован и выслан из Ленинграда, а в августе 1941 года вновь арестован – на этот раз по доносу, за «антисоветские настроения». Опасаясь расстрела, Хармс симулировал психическое расстройство и был помещен в психиатрическое отделение тюремной больницы «Крестов», где умер во время блокады Ленинграда 2 февраля 1942 года – предположительно от голода, но обстоятельства его смерти остаются невыясненными до сих пор. Реабилитированный в 1960 году, он вернулся к читателям лишь спустя десятилетия после смерти и сегодня считается одним из крупнейших русских писателей-авангардистов, чьи абсурдные миниатюры оказались удивительно точным отражением трагической эпохи.

Жан-Филипп, первый раз я брала у тебя интервью в 2008 году. Обращалась на вы, величала профессором – смешно сейчас это читать. Тогда я сообщала читателям, о переводе на русский язык твоей книги «Даниил Хармс и конец русского авангарда» (Санкт-Петербург, «Академический проект», 1995 г.), а теперь поводом для разговора стал выход книги, которую ты написал вместе с российским исследователем Андреем Устиновым «Взирь Зáуми. Даниил Хармс и литературный авангард 1920-х годов» – тридцать лет спустя после первой и по случаю 120-летия со дня рождения Даниила Хармса. Книга вышла в Санкт-Петербурге, в издательстве «Европейского университета», не прервавшего, судя по всему, свою работу в России несмотря на войну в Украине. В нашей беседе в июне 2022 года ты сказал, что веришь в нормальных людей. Следует ли рассматривать твое сотрудничество с российскими коллегами как пример такой веры? Как повлияла война на ваш проект?

Война не повлияла на наш проект, потому что он был задуман и начат до войны, а потом просто надолго затянулся – вплоть до выхода книги, как раз к юбилею Хармса. Изначально же он задумывался, очень эгоцентрично, к 30-летию нашей первой с Устиновым публикации в 1991 году, публикации, которая стала одним из первых примеров сотрудничества советского учёного с западным коллегой. Тогда мы опубликовали в «Венском славистическом альманахе» тексты Хармса, и в 2021 году решили отметить нашу тогдашнюю победу переизданием этой публикации, с добавлением того, что было сделано за прошедшие годы. 

Но случился ковид, потом началась война, выход книги откладывался, но все же она вышла, и – да, мы сделали это с «нормальными людьми» Европейского университета, что подчёркивает желание сотрудничать с «нормальными людьми» и дальше, и здесь, и там. Ненормальных слишком много вокруг, и там, и здесь. То, что Европейский университет в Санкт-Петербурге еще работает, удивляет даже его собственных сотрудников. Были попытки его закрыть под предлогом требований пожарной безопасности, первоначальное помещение отобрали, но университет сменил адрес и продолжает работать.

Во вступительной статье вы с Андреем Устиновым пишете, что материалы Хармса, хранящиеся в Пушкинском доме, были и остаются недоступны даже для исследователей. А почему?

Ну, потому что сотрудники ревниво их охраняют, это осталось еще с советских времен. В свое время нужные нам тексты мы получили контрабандой – один хороший человек, уже покойный, просто их переснял.

Можно сказать, что к юбилею Хармса приурочена не только ваша книга, но и открывшийся в конце прошлого года в Петербурге Музей ОБЭРИУ – в бывшей квартире поэта Александра Введенского, также арестованного в 1941 году по обвинению в контрреволюционной агитации и вскоре умершего. Кому-то открытие этого музея может показаться очередным актом лицемерия: сначала обвинить поэтов во всех смертных грехах, затравить, а потом «увековечить». Ты так не думаешь?

Нет. Я думаю, что это, скорее всего, обычный исторический российский культурный бардак. Я помню, несколько лет назад, еще до войны, уволили из школы учительницу из-за того, что она преподавала «запрещенных», то есть репрессированных когда-то поэтов – Введенского, Хармса и других. И это при том, что оба издавались огромными тиражами, а в театре неподалеку от той школы шла пьеса Хармса «Елизавета Бам». Кроме того, Музей ОБЭРИУ – частный, а не государственный. В прошлом году человек по имени Андрей Гнатюк, московский предприниматель, выкупил бывшую коммуналку, в которой жил Введенский, и решил сделать в ней музей. И сделал.

Я знаю, что ты побывал на открытии. Здорово было?

Очень здорово! Удивительно было увидеть эту странную, трапециевидную комнату Введенского, когда-то описанную как гроб близким другом Хармса Яковом Друскиным, советским философом и музыковедом, спасшим архивы Хармса и Введенского во время блокады Ленинграда. Увидеть ее своими глазами было… невероятно. Особое место в музее, как в каждой советской квартире, особенно коммунальной, занимает кухня. Так очень много интересного: издания, свидетельства, артефакты, библиотека, где есть и моя книга 1995 года. Можно увидеть даже последнее письмо Александра Введенского матери, написанное незадолго до смерти. Открытие музея было временным, работа продолжается, ее можно сравнить с археологической: на стене обнаружили следы руки, достаточно высоко. Судя по росту, это может быть отпечаток руки Хармса – таким высоким в той компании был только он. Всем этим занимаются энергичные молодые энтузиасты, одной из их «предводительниц», Юлии Сениной, нет еще 30 лет. Это внушает надежду.

Почему тебя не отпускает Хармс?

Хармс меня отпустил – я с легкой иронией отношусь к людям, посвящающим всю жизнь одному автору. Но, во-первых, поскольку он автор нескучный, можно иногда к нему возвращаться, а во-вторых – не отпускают люди. Хармс – очень популярный писатель, меня все время приглашают на различные связанные с ним конференции, но далеко не все приглашения я принимаю, ведь новой информации у меня нет.

Кому адресована новая книга?

Как ни странно – самой разной аудитории, в силу огромной популярности Хармса. За первые пять месяцев разошелся весь тираж, и это при том, что она достаточно дорогая, «академическая», иллюстрированная, факсимильная, с большим количеством «научных» примечаний. Но не обязательно же читать все примечания! Многих интересуют сами стихи и оригинальные тексты, которых в книге тоже очень много, причем некоторые публикуются впервые. А архивные документы тех лет вообще читаются, как детектив, ведь середина 1920-х стала ключевым моментов в истории русской культуры, а начинавшиеся тогда репрессии – предвестниками того, что последовало.

Думаю, многие современные россияне не знают, что такое «заумь» – слово на обложке книги. А как объяснить это русское литературное явление, явно не переводимое на другие языки?

На самом деле это можно объяснить довольно легко. Потому что это слово образовано в 1910-е годы для обозначения фонетической поэзии. «За умом». То есть это «тип мышления», который не проходит через ум, а обращается сразу к эмоциям. Создание нового чисто поэтического, фонетического языка – это эквивалент супрематизма, абстракции в живописи. Иными словами, «Черный квадрат» Малевича и заумь футуриста Алексея Кручёных – это эквиваленты. Если совсем коротко, то заумь – это абстрактная поэзия. Но это не значит, что она состоит исключительно из звуков, просто звук и ритм преобладают над смыслом.

Литература в России, затем в СССР, а теперь снова в России играла и играет особую, политическую роль. Вот и слово «заумь», ничего кроме странных стихов не означающее, уже в конце 1920-х годов превратилось, как вы справедливо отмечаете, в синоним «контрреволюции». Почему? И почему так часто «другое» – странное, непонятное – оценивается как угроза?

Настоящее искусство всегда немножко впереди. Мы говорим об авангарде, используя военный термин, из-за чего это слово не любил Ионеско просто потому, что он подразумевает арьергард, и это уже традиция. Настоящее искусство всегда авангардное, оно должно быть впереди чего-то, и, конечно, осуждается. В обществе происходит то же самое: всех возмущал человек, первым вышедшего на улицу в шортиках. А сегодня все ходят в шортиках. И в искусстве, и в жизни это считается «революционным поведением». На самом деле ничего подобного. Но ситуация в Советской России в конце 1920-х годов немножко иная, потому что в тот момент все постепенно сужается до определенного единственного канона – канона будущего соцреализма. Это было время борьбы на всех фронтах. И культура, и вот эти люди в ней – оригиналы, чудаки – воспринимались как угроза, конечно. На Западе не доходило до физического уничтожения людей, но процессы шли похожие – обсуждали, осуждали.

Прошло ровно сто лет с момента описываемых в книге событий. Можно ли говорить о возврате России назад, об установлении нового старого канона?

Думаю, все же нет, режим другой. Можно говорить об усилившейся роли цензуры – я помню историю с изданными воспоминаниями Пазолини, в которых целые куски были просто вычеркнуты. Сначала это показалось просто смешно, потом стало не смешно. Но это именно действия цензуры, а не органический литературно-художественный процесс, нацеленный на создание нового эстетического канона. Пока! В 1930-е годы физически уничтожали и андерграунд. Так что разница все же есть, и ситуация сегодня напоминает скорее последние годы советского режима. Опять же – пока. Очень надеюсь, что ситуация не ухудшится.

Несколько раз в книге встречается фраза „Gott mach dass ich hier lernen weiter werde“, что буквально означает «Боже, сделай так, чтобы я продолжал здесь учиться». С такой просьбой 9 июня 1925 года Даниил Ювачев (будущий Хармс) обратился к Богу, опасаясь, что его могут отчислить из Ленинградского электротехникума. Просьба, как известно, услышана не была, но меня интересует другое. Почему вы с Андреем Устиновым дважды привлекаете к ней внимание? Что она дает для понимания фигуры Даниила Хармса?

Это фраза относится к году, с которого начинается наша книга, с ключевого года для Хармса – именно в 1925 году он начал писать. Он учится, ему скучно. Информация о его свободном владении немецким преувеличена – в дневниковых записях на немецком часто встречаются ошибки. Нам интересно в этой фразе его обращение к Богу, к которому он будет обращаться в течение всей жизни – и по-немецки, и по-русски, и даже создаст специальный алфавит, «шифр» для таких обращений, но также и для описания разных интимных моментов. Кстати, одна страница из его рукописи хранится в женевском Фонде Бодмера. 1925 год стал переломным в его жизни: он бросает учебу, техникум, начинает собирать левые силы, писать стихи, обращается к Малевичу и так далее.

Надо сказать, что и в других текстах Хармса – от переписки до заявлений в разные инстанции – встречаются грамматические и орфографические ошибки, а в стихах – через отсылки то к Библии, то, например, к Софоклу – виден образованный человек. Как это объяснить и как связать с требованиями к вступающим в Ленинградский союз поэтов, где на первом месте стояла формальная грамотность?

Я не всегда знаю, как расценить некоторые «безграмотные» записи Хармса – как шутку или как действительную ошибку. Помню, когда в 1985 году вышла его первая книга, в ней все подчистили, исправили в соответствии с каноном, в том числе и в поэзии – что, конечно, «убило» оригинальность Хармса, его колорит. Это как если бы издать Аполлинера и проставить везде запятые. Ясно, что у Хармса была проблема с орфографией, но ясно и то, что он с ней играл.

Представленные в вашей книге газетные статьи той эпохи прекрасно отражают и общую атмосферу в стране, и ряд явлений, переживших и Союз поэтов, и ОБЭРИУ, и сам Советский Союз. Например, вечное соперничество между Санкт-Петербургом/Ленинградом и Москвой. Вот чудесный пассаж из «Красной газеты» за ноябрь 1926 года: «Нет никакого сомнения, что средний уровень поэтической работы в Ленинграде гораздо выше, чем в Москве, что наши поэты относятся к своему творчеству гораздо серьезнее и внимательнее, чем москвичи. Это справедливо и в отношении «больших» поэтов: ни у одного из ленинградских «имен» нет той халтуры, которой нередко снабжают ленинградские редакции московские «светила». Чтобы судить об общем уровне поэтической культуры наших столиц, достаточно сравнить сборники стихов, изданные в текущем году московским и ленинградским Союзами поэтов.» Как ты это прокомментируешь?

Ой! Я терпеливо жду появления исследования об истории соперничества двух столиц – это должна быть очень интересная книга! Все «исторические» отличия ярко проявились и в период авангарда: хулиган Маяковский в Москве, а в Петрограде – Михаил Матюшин, совершенно другая графика. Противостояние продолжалось и в советское время: ленинградский или московский андеграунд 1960-1980-х годов – совершенно разные явления, хотя какие-то точки соприкосновения есть. Но в Ленинграде акценты делались на религию, на Серебряный век, на восстановление культуры, в то время как Москва ориентировалась скорее на постмодернизм и другие модные западные течения. Надо понимать, что ленинградцам двадцатых годов нужно было немножко защищаться, потому что все зло шло из Москвы. Вспомним о работе Малевича в ленинградском филиале ГИНХУКа (Института художественной культуры), шедшей в разрез с официальными установками московского ИНХУКа при «народном комиссариате», то есть министерстве просвещения, хоть и во главе с Луначарским.  Малевич превратил его в свободное место, где собирались все левые силы.  Конечно, институт разгромили – в 1926 году такое уже не допускалось. Именно тогда Хармс начал писать.

Представлены в книге и удивительные документы, от некоторых – мурашки по коже. Чего стоит однострочное заявление Осипа Мандельштама о приеме в Союз поэтов от 27 января 1927 года с резолюцией «принят» четырьмя днями позже. Далее приводится список всех членов этого Союза на конец 1928 года – 62 фамилии. В статье к пятилетию этой организации ее авторы «с большим удовлетворением» отмечали «отсутствие среди членов союза каких бы то ни было «богемных» настроений < ... > что несомненно свидетельствует о моральном здоровье союза. Знаешь ли ты, скольким членам этого морально здорового объединения довелось умереть своей смертью?

Точно не могу сказать, Андрей Устинов наверняка смог бы. Очевидно, что большинству умереть «помогли». А этот список мы опубликовали – кстати, впервые он опубликован полностью – как приглашение другим исследователям продолжить работу.

Я очень надеюсь, что последователи найдутся – в истории культуры России еще много «зашифрованных» страниц.